"Так трудно думать, вспоминая о тех днях..."

В городе остались прадедушка Викентий Осипович Шимановский (1884–1969), который работал в Охтинской пожарной части, одной из немногих пожарных частей XIX века, сохранившихся до наших дней, с той самой знаменитой каланчой — узнаваемым символом Большой Охты, прабабушка — его супруга Мария Викентьевна Должонок (1895–1988), их дочери Хелена Викентьевна Шимановская (1914–1996), Янина Викентьевна Шимановская (1917–2010), Станислава Викентьевна Коробкова (1920–2006) с детьми. Моя бабушка, Я. В. Шимановская и ее сестра Станислава все годы блокады Ленинграда (1941–1944) работали на заводе «Пятилетка» на Пороховых телефонистками, имея трех маленьких детей на руках: трехлетнего Валерия, Галину в возрасте 2,5 лет и полуторагодовалую Марианну. Галина Арнольдовна Грязнова (в девичестве Эсси-Эзинг) — моя мама. Мы можем увидеть ее на фотографии 1943 года из семейного архива – первая слева. Бабушка была очень слаба во время войны, особенно после гибели мужа, да еще от рук советского командования. Даже на этой единственной, сделанной во время блокады фотографии с детьми, снимается не она, а ее сестра. Бабушка с детьми не выжила бы, если бы не ее семья. Организацию жизни и быта во время блокады взяли на себя родители. Прабабушка собирала все карточки, а потом полученные по ним пайки складывались вместе, и она распределяла их четко по крохам и по кусочкам на всех членов семьи на три приема пищи в день. Спали все вместе, согревая друг друга. Когда бабушка, уже равнодушная к бомбежкам, не хотела даже спускаться со второго этажа и укрываться в небольшом бомбоубежище, вырытом во дворе, ее заставлял идти туда отец — мой прадед, говоря при этом: «Сами жить не хотите, детей туда отнесите». Ну и спасало также то, что еще до войны семья жила в деревянном доме на Пороховых, в котором не было водопровода. Пользовались рукомойником, а воду брали из крана во дворе. Отопление в доме было печное. Таким образом, бытовые блокадные невзгоды можно было легче перенести, имея уже некий опыт спартанской жизни. Хотя близость станции Ржевка как стратегического объекта, связывающего город с Дорогой жизни и Большой землей, давала о себе знать. Однажды там были взорваны вагоны с боеприпасами и топливом, взрыв разрушил станцию, близлежащие дома, а в доме моей семьи, по счастью, были только выбиты все рамы и стекла. Рядом с домом был небольшой огород, который, к сожалению, в первый год войны, самый страшный голодный год блокады, не мог выручить. По иронии судьбы, перед началом рокового лета 1941 года прадед сказал семье: «Дадим огороду (да и себе, в городе же ведь живем, в магазинах все есть) отдохнуть, картошку сажать не будем». Таким образом, к началу блокады семья оказалась даже без запаса картошки. Прабабушка М. В. Должонок прошла обучение и стала инструктором 26-го участка местной противоздушной обороны Красногвардейского района Ленинграда. Оцифрованная копия справки об этом 1942 года прилагается. Заводы, промышленные предприятия усиленно обстреливались фашистами. Бабушка, как телефонистка, не могла в часы своего дежурства покинуть пост, даже тогда, когда однажды за окном возле ее рабочего пульта повис «висячий фонарь», обозначавший, как известно, врагам цель для бомбежки. Много позже бабушка рассказывала мне о пережитых тогда эмоциях. Ведь дома оставались ее дети. К завершению блокады у ее мамы, моей прабабушки, началась дистрофия. Ее определили на дополнительное питание, где ей полагалось полбанки каши. Прабабушке под предлогом того, что она сразу не может съесть все, удалось уговорить служащих разрешить ей брать эту кашу домой. А дома кашей старались как-то подкормить детей. Так дети и выжили. Во время канонады они прятались за дверью и кричали: «Селенитки, селенитки». Так они называли знаменитые зенитные установки — «зенитки».

Я. В. Шимановская, А. Г. Эсси-Эзинг перед войной

В завершении не могу не упомянуть еще об одном члене нашей семьи — двоюродном дедушке Манфреде Генриховиче Эсси-Эзинге (1902–1977), брате моего погибшего дедушки. Врач-рентгенолог, перед войной он оказался в Ялте, переехав из Ленинграда по причине нездоровья жены. Ей нужен был крымский климат. Война застала его там. В звании майора он возглавил санитарный батальон. Под Харьковом его часть попала в окружение, так он попал в плен. Медицинское образование, представительный вид и прекрасное знание немецкого языка позволили ему войти в доверие к врагам. М. Г. Эсси-Эзинг был назначен фашистами главным врачом Павлоградского лагеря военнопленных. Спас более пяти тысяч жизней советских солдат, провоцируя симптомы страшных инфекционных заболеваний. Фашисты очень боялись непонятных заразных болезней. «Смертельно заболевших» приговаривали к вывозу из лагеря и уничтожению. После вывоза тел из лагеря, в условном месте их принимали партизаны, и ожившие «трупы» снова вставали в строй. Эсси-Эзингу удалось добиться, чтобы в лагере создали отдельный барак для совсем слабых больных. На бараке написали большими черными буквами «ТИФ». Сюда немцы вообще не решались заходить… Об этом легендарном человеке есть много информации в Интернете. Его подвиг запечатлен в книге Г. Ветрова «Таинственный доктор» (1980), а в книге А. П. Караванченко «Непокоренный Павлоград» ему посвящена глава «Таинственный врач». Андрей Вознесенский, потрясенный подвигом этого скромного человека, полжизни прожившего в Ялте, проработавшего в разных курортных учреждениях южного берега Крыма рентгенологом и главным врачом «Артека», посвятил ему балладу «Доктор Осень» (в лагере для военнопленных Эсси-Эзинга называли «доктор Эссен»). Под таким же названием Рижская киностудия выпустила документальный фильм о герое.